Вот вам, казалось бы, классический исторический роман: Древняя Русь, X век, князь Владимир – от братоубийцы до Крестителя. Все по канону: дружины, печенеги, византийские царевны, языческие капища и первые храмы. Но Шелест подходит к материалу скорее как философ. И его главный вопрос звучит так: что на самом деле произошло в душе человека, который в одночасье перевернул жизнь огромной страны?
Роман охватывает почти всю жизнь Владимира Святославича – от пятилетнего мальчика, которого везут из Псковщины в Киев, до смертного одра в 1015 году. Мы видим его детство, юность в Новгороде, борьбу за киевский престол, убийство брата Ярополка, походы на вятичей, булгар, ятвягов, взятие Корсуни, женитьбу на византийской царевне Анне и, наконец, Крещение Руси.
Но Шелест не пересказывает «Повесть временных лет». Он создает пространство, в котором язычество и христианство сталкиваются, переплетаются, спорят. Там волхвы и греческие философы ведут диалоги о Боге. Там княжеские дружинники, приняв крещение, все равно шепчут заклинания Мокше. Там богиня Лада является разбойнику Прозору на лесной дороге.
В центре романа – греческое слово «Эпанастасис», которое означает «восстание», «поднятие с колен». Его вводит в повествование странствующий монах Макарий – философ-христианин, бывший византийский воин, который становится духовным наставником Владимира.
Для Макария христианство – это внутренняя революция. Бунт против самого себя. Против гордыни, похоти, жестокости, против того, что делает человека животным. И Владимир проходит этот путь – не гладко, не без срывов, но проходит.
Вот как сам князь объясняет это своей дружине после взятия Корсуни:
«Бог мой Иисус Христос не жаждет требищ кровавых, он мне просто заповедует: «Изменись!» Вдруг появляется стремление к изменениям в самом себе, как жажда нестерпимая. Когда ты сам себя переделываешь, никто не властен над твоей душой».
Автор проводит четкую параллель: если язычество – это мир циклический, мир «дурной бесконечности», где человек привязан к природе и судьбе, то христианство – это мир линейный, мир личного выбора и ответственности. И выбор этот начинается не с внешних обрядов, а с внутреннего переворота.
Одна из самых сильных сторон романа – то, как Дмитрий показывает религиозные изменения. У него нет простого противопоставления «добрые христиане – злые язычники». Язычество в книге – это сложный, многослойный мир, где есть и мудрость, и жестокость, и красота, и страх.
Языческие обряды описаны с почти этнографической подробностью: жертвоприношения Перуну, гадания на капище Мокши, обряды додол, вызывающих дождь, русалочьи туманы и полудницы, бродящие по лесам. Но при этом языческие персонажи не карикатурны. Волхв Прозор, друг детства Владимира, оказывается сначала героем, спасающим Киев от печенегов, а затем – одержимым злодеем, чья душа умирает вместе с верой в старых богов.
«Проклят я не ихним Христом, не Перуном или Велесом, а самой любовью», – говорит он в финале.
В то же время христианство не является в романе готовым, застывшим учением. Владимир спорит с митрополитом Левонтом о природе Эпанастасиса, царица Анна увлекается алхимией как «Великим деланием», а немецкий миссионер Бруно Кверфуртский обсуждает с князем разницу между восточным и западным христианством. Вера здесь – живой процесс, а не догма.
Если вам интересна Древняя Русь как живой мир – читайте. Если вы любите исторические романы с философским подтекстом – читайте. Если вам важно, как человек меняется внутри, а не только снаружи – эта книга для вас.
В конце концов, Эпанастасис, о котором говорит Дмитрий Шелест, это не только про Владимира и X век. Это про каждого из нас. Про способность встать с колен, переломить себя и начать сначала.
