Кажется, ни одно стихотворение не знает такого количества переводов на русский, как «Ворон» Эдгара По. Даже шекспировский «Гамлет» с его пятьюдесятью русскими версиями уступает американской балладе. По разным оценкам, на сегодня насчитывается до двухсот переложений «Ворона» на русский язык.
Стихотворение, увидевшее свет 29 января 1845 года на страницах нью-йоркской газеты «Ивнинг миррор», превратилось для русских переводчиков в настоящий полигон для творческих экспериментов. Каждый искал свой ключ к тайнам загадочного американца.
Сознательный эксперимент
«Ворон» появился на свет как литературный манифест. По подробно описал процесс создания стихотворения в эссе «Философия композиции», утверждая, что каждый элемент, от ритма до рефрена, был выверен заранее. Он выбрал тему смерти прекрасной женщины как самую поэтичную, нашел идеальный рефрен «Nevermore» — слово, которое одновременно имитирует воронье карканье и обрекает героя на вечное отчаяние, подобрал размер и атмосферу.
«Ворон» стал демонстрацией того, как рождается поэзия, и именно это сделало его идеальной мишенью для переводчиков. Каждый пытался воспроизвести не только смысл, но и механику этого безупречно сконструированного текста.
Первый русский перевод «Ворона» появился в 1878 году — через 33 года после публикации оригинала. Его автором стал Сергей Андреевский. За ним последовали Леонид Пальмин, Дмитрий Мережковский, Валерий Брюсов, Константин Бальмонт. В XX веке эстафету приняли Михаил Зенкевич, Владимир Жаботинский, Михаил Лозинский, а с приходом интернета число переводчиков только умножилось.
Однако, как замечают исследователи, у большинства переводчиков «Ворон», язык которого глубоко оригинален, превращается в банальную историю о ночи, унынии и зловещей птице. Исчезает ирония и самоирония лирического героя, тонкие перепады настроения от недоверия и страха к комическому облегчению, а затем к экзистенциальному ужасу.
Главной головоломкой для переводчиков всегда было — как передать «Nevermore»? От этого зависело все. Андреевский перевел: «Больше никогда!». Его современник Пальмин ограничился одним «Никогда». Брюсов и Мережковский пошли за Андреевским, Бальмонт — за Пальминым. Оба варианта имели один недостаток: пропадала фонетическая нагрузка — два «р», которые позволяли По соединить человеческую речь и воронье карканье.
В 1907 году Владимир Жаботинский нашел своеобразный выход: он оставил английский оригинал — «Nevermore!» После этого поиски прекратились на полвека. Лишь в 1977 году Василий Бетаки предложил каркающее «не вернуть». В 1980-е годы Николай Голь нашел ещё один вариант: «все прошло». А в интернете сегодня можно встретить десятки других решений, от «никогда-а-а» до «нет возврата».
Первая строфа в зеркале переводов
Вот как звучит начало «Ворона» в оригинале и в нескольких самых известных русских версиях.
Оригинал
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore —
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door —
«’Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door —
Only this and nothing more”.
Леонид Пальмин (1878)
Пальмин был одним из первых переводчиков «Ворона» наряду с Андреевским.
Раз в унылую полночь, в молчаньи немом
Над истлевшим старинного тома листком
Задремав, я поник головою усталой…
Слышу в дверь мой легкий и сдержанный стук:
Верно, в комнату просится гость запоздалый…
Нет, всё тихо и немо вокруг.
Дмитрий Мережковский (1890)
Мережковский предложил свою версию, которая издается реже других, но по-своему любопытна.
Погруженный в скорбь немую и усталый, в ночь глухую,
Раз, когда поник в дремоте я над книгой одного…
Из забытых миром знаний, книгой полной обаяний, —
Стук донесся, стук нежданный в двери дома моего:
«Это путник постучался в двери дома моего,
Только путник —
больше ничего».
Константин Бальмонт (1894)
Бальмонт — первый переводчик, которому удалось передать размер подлинника. Его версия до сих пор остается классической.
Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне».
Валерий Брюсов (1905)
Брюсов подошел к переводу «Ворона» с особой тщательностью. Его версия появилась в журнале «Вопросы жизни».
Как-то, полночью тоскливой, я вникал, устав, лениво,
Меж томов старинных, странных, в смысл трактата одного,
По отвергнутой науке, и, сквозь сон, услышал звуки,
Вдруг услышал смутно стуки, — стук у входа моего.
«Это — гость, — пробормотал я, — там, у входа моего,
Гость — и больше ничего».
Михаил Зенкевич (1946)
Зенкевич работал над «Вороном» в послевоенное время.
Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,
Задремал я над страницей фолианта одного,
И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,
Будто глухо так затукал в двери дома моего.
«Гость, — сказал я, — там стучится в двери дома моего,
Гость — и больше ничего».
Каждый ищет своего ворона
Единого ответа на вопрос о лучшем переводе «Ворона» существовать не может. У каждого читателя своя версия. Кому-то ближе музыкальность Бальмонта, кому-то точность Брюсова, кому-то современные эксперименты. И это естественно. Как заметил один из исследователей, «Ворон» до сих пор остается для нас загадкой, и каждый читатель ищет свой ключ к тайнам американского мастера.
Если вам интересно наше личное мнение, то мы за перевод Зенкевича. Но сразу предупреждаем, по первым строфам оценку давать категорически нельзя, надо читать целиком, тогда перевод раскрывается. Это, кстати. справедливо для всех представленных вариантов.
А какой нравится вам? Бальмонта? Брюсова? Еще кого-то? Наших современников? А вдруг вы сами переводили? Напишите в комментариях!
