Давайте перенесемся в сентябрь 1862 года. Лев Толстой – 34-летний писатель, уже успевший прославиться “Севастопольскими рассказами” и “Казаками”, но еще не написавший ни “Войну и мир”, ни “Анну Каренину”. Его невеста – Софья Берс, дочь врача Московской дворцовой конторы. Ей 18 лет, она выросла в зажиточной интеллигентной семье, получила хорошее домашнее образование.
Их роман развивался стремительно. Запись в дневнике Толстого от 13 сентября: “Завтра пойду, как встану, и все скажу или застрелюсь”. В письме того же дня он умолял Софью ответить честно: “Скажите, как честный человек, хотите ли вы быть моей женой? Только ежели от всей души… а то лучше скажите: нет”. Свадьбу назначили на 23 сентября.
Но за несколько дней до венчания произошло нечто, имеющее огромное значение для всего их будущего 48-летнего брака. Толстой совершил поступок, который до сих пор вызывает споры. Он отдал 18-летней невесте свои дневники – полные, подробные записи, которые он вел с юности. И там было все.
Что именно прочитала Софья?
Дневники Толстого – это предельно откровенная исповедь человека, который бичевал себя за малейшие слабости .
Юный Лев Николаевич был крайне влюбчив и, по его собственным словам, распущен. Он подробно фиксировал связи с крепостными крестьянками, в том числе с Аксиньей Базыкиной, которая родила от него сына. Писал о посещении публичных домов. Фиксировал случаи, когда не мог устоять перед соблазном, и даже упоминал болезнь, полученную при случайной связи. Одна из записей: “Имел А… но она мне постыла”.
И все это – 18-летней девушке, которая, вероятно, вообще мало что знала о физической стороне жизни.
Софья была потрясена и унижена. Она писала, что не может примириться с его прошлым, что он целует ее, а она думает о других женщинах, “живых и хорошеньких”.
“Мне кажется, я когда-нибудь себя хвачу от ревности. “Влюблен как никогда!” И просто баба, толстая, белая, ужасно! Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар — легко. Пока нет ребенка. И она тут, в нескольких шагах. Я просто как сумасшедшая. Еду кататься. Могу ее сейчас же увидать. Так вот как он любил ее. Хоть бы сжечь журнал его и всё его прошедшее”.
Это из дневника самой Софьи, запись сделана в декабре, то есть спустя три месяца. Речь идет о той самой Аксинье Базыкиной.
А вот еще фрагмент:
“Читала начала его сочинений, и везде, где любовь, где женщины, мне гадко, тяжело, я бы все, все сожгла. Пусть нигде не напомнится мне его прошедшее. И не жаль бы мне было его трудов, потому что от ревности я делаюсь страшная эгоистка.
Если б я могла и его убить, а потом создать нового, точно такого же, я и то бы сделала с удовольствием”.
Сам Лев Николаевич считал это проявлением высшей честности и абсолютного доверия. Он не хотел иметь от жены секретов. После долгих лет жизни, полной страстей и падений, он хотел начать семейную жизнь с чистого листа – без недомолвок и лжи. Для него было важно, чтобы она знала, кого берет в мужья.
Однако можно найти и другое объяснение. Требуя от жены полной открытости, Толстой шокирующей откровенностью будто проверял ее – выдержит ли? Примет ли его таким? Эта проверка, возможно, была нужнее ему самому, чем ей.
Оправдала ли цель средства?
Это и есть главный вопрос, который вынесем на суд читателя.
С одной стороны, брак без тайн – это высокая цель. Пара, в которой все по-настоящему, без иллюзий и розовых очков, имеет больше шансов выстоять.
С другой стороны, одно дело – честность, и совсем другое – жестокость. Восемнадцатилетняя девушка, ждущая свадьбы, не просто узнает, что ее будущий муж не был монахом. Ей предъявляют постыдные, интимные детали его жизни с другими женщинами. Эта информация отравляла ее чувства, породила комплекс неполноценности и ревность, от которой она страдала десятилетиями.
Апофеозом этой истории стала запись, которую Толстой сделал после первой брачной ночи: “Не она”. Сложно представить более сильный удар для любой женщины, особенно – для той, кто накануне прочитала о его бурном прошлом и все равно согласилась выйти замуж.
Был ли поступок Толстого актом высшего доверия или проявлением эгоистичной жестокости?
