В феврале 1861 года, вскоре после отмены крепостного права в России, 32-летний Лев Толстой отправился в Лондон. Его целью было не светские развлечения, а серьезное изучение западных систем народного образования. Писатель уже открыл в Ясной Поляне школу для крестьянских детей и стремился понять, какие методы обучения существуют за границей. Однако впечатления от лондонских школ оказались весьма критическими и даже разочаровывающими.
Музей, который покорил графа
Первым делом Толстой отправился не в школу, а в Кенсингтонский музей. Звучит скучно? А вот для графа – это был рай педагога-практика. Огромный зал, где собрано чуть ли не все, что только есть на свете: от пшеничного зерна до русского (!) солдатского сапога. Рядом – лучшая в мире педагогическая библиотека, карты, модели и даже специальный “объяснятор” есть, который обязан был растолковать любую непонятку.
Толстой описал это с восторгом настоящего фаната: “Тут все есть, что произвела наука по этой части… и на все вам готов руководитель, который… объяснит отлично”.
И главный вывод: этот музей-просветитель принес больше пользы, чем все благотворительные общества вместе взятые, потому что работает на коммерческом расчете и знании дела, а не на “любви к народу и добросердечии каких-нибудь господ”.
Чувствуете язвинку? Она не случайна. В России как раз создали Комитет грамотности по английскому образцу, и Толстой тут же начал полемическую атаку: “Стыдно признаться, но только на этом основании ни у кого рука не поднимается на общество, учрежденное у нас на образец английского”. То есть, слепо копируем вывеску, а суть – игнорируем.
Английская казенщина
Воодушевленный музеем, Толстой пошел, наконец, в школу. Пользуясь рекомендательными письмами (например, от профессора Оксфорда Мэтью Арнольда), день за днем объезжал учебные заведения, чтобы изучить передовой европейский опыт И тут его ждало разочарование. Он, сторонник свободного и осмысленного обучения, с ужасом обнаружил, что и в Англии царит зубрежка.
Вот его вердикт: “В лондонских предметных уроках установилась какая-то общая казенная мера, имеющая мало основания и требующая только покорного заучивания от учеников”.
Проще говоря, дети отвечали заученными фразами, не понимая сути. Для Толстого, который верил, что учиться должно быть радостно и интересно, это был провал. Он приехал за передовыми методами, а наткнулся на ту же казенщину, только в строгом английском костюме.
Ревизор в мире учебников
Но настоящий перл его исследований – это рецензии на английские учебники, которые он изучал в той самой библиотеке. Лев Николаевич оказался беспощадным критиком. Вот краткий список его вердиктов: “тупоумная религиозность” (это про труд под названием “Моральные уроки”), “образец бессмыслия” (о пособии “Основы красноречия”) и “дрянь дамская” (хрестоматия “Книги для чтения”).
Так и представляешь, как он фыркал и откладывал в сторону очередной шедевр педагогической мысли. Зато точные науки получили высшую оценку графа. Арифметика – “прекрасная книжонка”, книга по измерению – “отличная практическая”, а уж энциклопедия, отвечавшая на детские вопросы о минералах и растениях, и вовсе привела его в восторг.
Что же вынес Толстой из лондонской школы?
Он не стал слепым англоманом. Наоборот, эта поездка закалила его собственные педагогические убеждения. Он понял: нельзя просто взять и скопировать систему. Можно перенять полезные инструменты – как тот же Кенсингтонский музей, работающий эффективно и без лишней шумихи.
Но душа образования – не в формальных схемах, а в живой, свободной мысли. Этому в лондонских школах 1861 года учить не собирались. Так что граф Толстой вернулся в Ясную Поляну с чемоданом полезных книг по естественным наукам, с ясным пониманием, как не надо учить детей, и с твердой решимостью строить свою, толстовскую школу – без “казенной меры” и “дамской дряни”, но с уважением к внутреннему миру каждого ребенка.
Что ж, лондонские учителя вряд ли поняли, какой строгий ревизор их посетил. А нам остается лишь благодарить историю за этот ироничный и поучительный эпизод.
